Князь Ш. был человек преклонных лет и достоинств, спокойный, степенный и приземистый: он жил обособленно от города и не водился почти ни с кем; между тем у него была родня в губернском городе, и он, бывало, бывал у них. Приезжал он всегда в одно и то же время года и с тем лицом, которое говорило, что он ровно знает, чего хочет от жизни и как сподручно проводить до конца задуманные занятия. Всякий знал, что князь Ш. увлекается хозяйством, что он строг и бережлив, и ради того уважал его и побаивался как человека, до которого невозможно было придраться во внешних проявлениях возраста и звания.
Свои с рассудительностью замечал старый помещик, что у него был дом уютно устроен и уставлен по-старинному, но без всякой вычурности. Его помещение отличалось добротой и простотой: оно было покрыто двумя видами вещей, которые никогда не мешают друг другу: хорошо вымытыми полами и ободранной старой мебелью. Весь порядок в доме заключался в том, что все было на своём месте и чисто; всё было удобно расположено так, чтобы ни одно из обиходных действий не требовало усилий и чтобы ничто не отвлекало от обычной, спокойной жизни.
Князь любил одно место: маленькую библиотечку, где стоял шкаф с очень редкими книгами, по времени изданными до середины века, и среди них были самые разные тома — старые журналы, географические описания, и редкие собрания сочинений. Он любил сидеть там и предаваться мыслям; ему нравилось заглядывать в старые страницы и читать в старых полях что-нибудь, напоминающее ему о прошлом. Впрочем, он редко читал до конца целые книги: ему было достаточно пробежаться глазами по строкам и в этих пробежках он находил для себя пищу спокойствия и удовольствия.
Из городских людей он особенно признавал одного своего приятеля, которого звали Степан Трофимович — человек просвещённый, бывший учитель и писатель, — и этот Степан Трофимович, как водится у образованных людей, был несколько самодоволен своим умом. Между князем Ш. и Степаном Трофимовичем существовало взаимное уважение: князь ценил в нём образованность и утонченность суждений, а Степан Трофимович ценил респектабельное происхождение и терпимость князя. Их дружба была спокойна и безспорна: они обсуждали старые времена, и князь одобрял в его беседах меру и осторожность.
Но в окрестностях начались перемены: в городе появился человек, которого звали Николай Ставрогин — молодой, но весьма странного типа человек, сильный и необычайно привлекательный, с каким-то неподдельным обаянием. Ставрогин был человеком, который, словно магнит, притягивал к себе взгляды и души; про него говорили, что у него было необычайное обаяние, нравившееся и душам простым, и образованным. Вскоре о его присутствии заговорили как о чем-то значительном: то и дело слышались намёки на его прошлую жизнь и на какие-то загадочные события.
Слухи росли. О нём говорили и плохо, и хорошо: одни виделись его красота и обаяние, другие говорили о его холоде и бесстрастии; ходили слухи о неясных связях и грехах; но всё это сопровождалось тайною и недосказанностью, и чем больше говорили, тем более растущей становилась его тайна. Князь Ш. почувствовал любопытство; он стал задумываться над тем, что же это за человек; ему хотелось увидеть его своими глазами и узнать, что за сила таится в нём, что производит такое влияние на людей.
Ставрогин приезжал в город нечасто, но всякий его приезд означал перемены: в доме, где он останавливался, собирались люди разные — и молодёжь, и старики, и люди всех профессий, и литераторы, и чиновники; и везде он служил предметом разговоров. Его молчание, его взгляды, его слово было всё равно что зарево, которое света и тени бросает вокруг. Люди начинали говорить о новых идеях, о переменах, о свободе и о вольности, о проектах, каких никогда раньше не говорили. Это возбуждало у кого-то восторг, у кого-то — тревогу; но одно было ясно: Ставрогин вносил в мир города новое, ранее не виданное, начало.
Вскоре в обществе начали появляться иные течения: люди, называвшие себя свободомыслителями и радикалами, начали собираться и говорить о переустройстве жизни; о том, что старые порядки должны быть разрушены, и на их месте воздвигнуто новое. Они говорили громкими словами, они имели орудием страсть и жар — и было видно, что не одни слова на их уме. Эти разговоры доходили и до ушей князя, и он, известный своей осторожностью, чувствовал скрытую опасность: он понимал, что такие идеи могут нарушить прежний порядок и покой, который был дорог ему и его окружению.
Так в начале разворачивалась та сеть событий, которые привели к тем диким и страшным происшествиям, о которых пойдёт говорение в дальнейшем; всё это началось с появления одной личности и с того волнения, которое она внушила людям, не знающим ещё сами себе, что будет результатом тех страстей, что пробудились в их душах.