Родион Раскольников, не выдержав, пропустил мимо ушей все слова старика и поспешно встал, решив идти, куда глаза глядят. Но он не пошёл прочь сразу; дверь корчмы была полузаперта, и он, отпирая её и выходя, сталкивался на пороге с каким-то человеком, входившим внутрь. Это был молодой, худой человек с бледным лицом, в котором читалась какая-то безотрадная напряжённость мысли. Он замедлил шаг и недовольно глянул на Раскольникова, но затем только достал платка и тихо вытер нос.
В корчме было шумно: кто-то громко смеялся, столы заставлены были кружками и небрежно разлитыми напитками; сквозь тёмное окно в уголке казалась улица, тёмная и мокрая от недавнего дождя. Раскольников на минуту задержался в дверях и, словно чувствуя на себе взгляды, которые вскоре переключились обратно на свои рюмки, пошёл к свободному столику в глубине. Он сел, не снимая шинели, и уставился на стол, где дрожал в огне лучина.
Необычайно тесная, душная атмосфера заставляла его чувствовать себя ещё более угнетённым. В голове крутились последние события — разговоры с семейством, отчаяние от нищеты, назойливые мысли, от которых нельзя было избавиться. Он ловил себя на том, что хочет найти в шуме корчмы отвлечение, но шум этот только как бы усиливал его внутреннее одиночество и тяжесть дум.
Вскоре к нему подошёл хозяин корчмы, толстый, румяный мужчина, напомнивший определённую фамильярность, словно знал он Раскольникова. "Что будете?" — спросил он, криво ухмыляясь и выставляя перед ним счётную книжку, на которой были уже строки записей. Раскольников на короткое время задумался и, словно не решаясь, тихо попросил только рюмку водки и кусок хлеба.
Выпив немного, он почувствовал, как кровь легче бежит по вискам; тепло и горючесть напитка как будто притупили острое напряжение. В это время в корчме заговорили громче о картах и о недавних судах, обсуждали последние слухи и сплетни, гул голоса перекрывал мысли. Молодой человек, сидевший рядом, начал рассказывать историю о каком-то чиновнике, который обманом заманил людей; слова его звучали резко и перебивали друг друга.
Раскольников слушал вполуха и иногда подбадривал себя мыслью о том, что он должен как следует разобраться в себе и в том, что собирается сделать; но тут же новая волна тревоги сотрясала его, и он уразумевал, что никакие посторонние разговоры не помогут ему унять внутреннего смятения. Он встал, расплатился, почти забыв о своих копейках, и вышел в сырую и холодную ночь, где улицы блестели от недавнего дождя и где его шаги глухо отдавались по мостовой.