Никогда еще, пожалуй, так много людей не ехало в поезде, как в тот седьмой гренадерский вагон, вместе взятый со всеми тремя коридорами. Ни прежде, ни потом я не видел в вагоне, в котором я ехал тогда, столько злобных и раздражённых лиц. Это была какая-то общая скука, какое-то всеобщее недовольство, выражавшееся всеми признаками на лицах и во всей позе людей. Странница, лет тридцати, с детской прической и с серьёзным взглядом, уселася в уголке и, положив локоть на колени, уткнулась в платок; капитан с серьёзною внешностью, высокий, с бледным лицом, с редкими светлыми усами и с привычкою прикасаться к подбородку, сидел напротив и время от времени, глядя в окно, думал вслух; у окна, рядом с ним, валялся целый пучок газет и журналов, а на коленях у него лежал бумажный цилиндр, как у провинциального журналиста; офицер, небритый, с широкими скулами и черными глазами, разговаривал оживлённо с каким-то толстым человеком, урядником; тёмный, угрюмый мужчина, с длинным лицом, держал шляпу на коленях и, покачиваясь, смотрел по сторонам.
Едва ли я наблюдал более разнообразное собрание человеческих лиц в одном вагоне, чем тогда. Разнородность их была поучительна: здесь были и солдаты, и чиновники, и купцы, и крестьяне, и женщины; единственное, чего не было, это богатого суперинтенданта или барина, какого принято видеть в русской романсированности... Все они сидели тесно; кто‑то вздыхал, кто‑то молчал, кто‑то шевелил губами и говорил сам с собою: в общем было одно общее настроение скуки и недовольства жизнью.
В вагоне также находился человек, который особенно привлёк моё внимание. Он сидел в углу и казался больным, но какая‑то тихая открытость выражалась в лице его, лице высокого, светлого, добродушного человека. Волосы у него были редкие, светлые; очи большие, светлые, взгляд прямой и как будто удивлённый. Он был одет просто, но с чистотою и аккуратно. Его поза на стуле была свободна и вместе с тем какая‑то детская; руки его лежали спокойно на коленях, а тело, подрагивая от времени от времени, казалось, что он прислушивался ко всем разговорам и наблюдал всё с необыкновенным интересом.
Я с любопытством присмотрелся к нему; он притрагивался иногда к себе, поправляя воротник, и казалось, что в его движениях есть что‑то наивное. Никто не обращал на него внимания, но мне было ясно, что в этом человеке есть что‑то необычное. Мы ехали долго и разговоры в вагоне перемешивались: говорили о погоде, о ужасах дороги, о последних новостях, о полицейских делах; иногда звучал смех, иногда слышались брани; но тот человек, сидевший в углу, всё слушал, всё смотрел и всё понимал иначе, чем остальные.
Ему дорога никак не тяготила, напротив казалось, что он рад был самой поездке. Он улыбнулся вдруг, когда кто‑то рассказал смешной случай, и та улыбка была так искрення, так дитяча, что у меня даже сердце сжалось. Казалось, он всю жизнь жил каким‑то чуждым людям, но был полон участия к ним и щепотки доброты. Временами он говорил сам с собою, шепча короткие фразы; никто не замечал этого; но в их звучании было что‑то настоятельное и простое.
Я сообразил тогда, что этот человек, возможно, нездоров душевно, и, может быть, окружающие считали его странным. Но я не мог сделать того безобразного дела — показать на него пальцем или смеяться; напротив, я почувствовал к нему симпатию. Вскоре он встал, поклонился кому‑то и покинул вагон на станции, как будто шёл к какому‑то определённому делу. Когда он вышел, вся наша компания, занимавшаяся прежними разговорами, опять вернулась к своим привычкам, а в вагоне осталась та тихая пустота, каким бывают только вагоны, где что‑то было прервано и никто уже ничего не замечает.