В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал у конторы, на казённой улице, и, медленно, как бы в нерешимости, направился к мостовой. Он был небрит, худ, одет как-нибудь неряшливо и бедно; видно было, что он мало заботится о наружности, и что, как говорят, ему всё равно — что о своём виде, что о том, как он похож на людей; он днём спал мало, а ночами не спал вовсе; всё это чувствовалось в его виде. Было странное что-то в его походке и движении; он шёл то вперёд, то останавливался, как бы прислушиваясь к себе; раз у него подёргивались губы, он покусывал их, будто держа в уме какое-то напряжение, как будто воспоминание гложет его.
Он остановился на моське, возле лавки старухи-процентщицы, мой взгляд упал прямо на неё, и он как бы оживился; потом опять поник, снова замедлил шаг, снова остановился; наконец подошёл к лавке, заглянул сквозь окно и, улыбнувшись вдруг какому-то невидимому предмету, сказал себе самоё вдруг, тихо и уверенно: "Да, женись бы ей!" — и, вскинув голову, зашёл в подъезд.
Он подошёл к двери старухи, в которой, как он знал, была не только старуха, но и её сестра, старуха Лизавета. В сумерках узнайка старушку не помнила, и она, уставясь на него, как на глаза, спросила: "Что вам надо?"
— Я к старухе, — сказал он. — Можно?
Ему открыли; он, смущённо поклонившись, прошёл в комнату, в которой за столом сидела старуха; она оказалась довольно толстой, денегой женщиной, с немногими волосами, с остреньким лицом и хриплым голосом; она смотрела на него поверх очков и, видно, не считала нужным вставать.
— Вы к нам? — сказала она. — Что вам надобно?
— Ничего, — отвечал он; — я хотел бы только с вами поговорить о долге.
Он сел навстречу ей, и, засунув руки в карманы, стал говорить смущённо, время от времени прерываясь и краснея; видно было, что он давно готовил этот разговор и волнуется теперь, как человек, который, решившись на тяжёлое дело, не отваживается вспомнить о нём.
— Я знаю, что вы кого-то интересуетесь, — сказала старуха, перебивая его; — вы, наверное, хотели бы занять денег?
— Да, — сказал он наконец. — Мне нужно пятьсот.