Он стоял у маленького столика, опершись обеими руками о кромку, и долго смотрел на обе руки, на ладони и пальцы, как если бы он сам не совсем был уверен, неужели это он, неужели это сделано было его руками. Руки были в какой-то мгле и в холоде, и мысли шевелились в его голове, смешиваясь и путаяся, как в дымке; казалось, что всё было бы легче, если бы он мог сейчас, в этот самый момент заснуть и спать, не думая ни о чём.
Но не спалось. Всякая мелочь вдруг принимала чудовищный, гротескный вид; вещи, которые доныне казались ему пустяками, теперь казались роковыми признаками, как бы следами события, которое только что совершилось. Он слышал в себе повторяющийся стук собственного сердца, слышал слабые, едва заметные звуки шагов где-то внизу, где жила старуха, — всё это давало ему такое чувство, словно он стоит на краю бездны и отступать уже нельзя.
Он вспомнил, как выходил из квартиры, как захлопнулась за ним дверь, как он спускался по лестнице, и каждый шаг казался ему громче прежнего; он вспомнил, как, очутившись в саду, долго стоял под липой и никак не мог решиться уйти. Всякий предмет представлялся ему теперь свидетелем, готовым рассказать о содеянном. Прохожие, мимо которых он пробегал, казались подозрительными и подслушивающими; узнав себя незнакомцем, он отворачивался от них и прятался.
Он бежал, не зная куда; дорога, по которой он бежал, была для него одной, и любое место казалось одинаковым. Лицо его выражало одновременно и обморочное блаженство, и невыразимую муку, — он чувствовал, что съедает его какая-то внутренняя горечь и жгучая стыдливость. При этом какой-то дикий трепет, будто он сорвал с себя тяжелую одежду, необыкновенно облегчал его.
Но по возвращении домой, когда он остался один, началось новое, более страшное ощущение: всё, что было вокруг него — кровать, стол, стул, — вдруг представало какось чуждо, как бы стеревшиеся, словно белые пятна на стене, в которых он не мог найти опоры. В комнате стояла полная тишина; но это молчание было не успокаивающим; оно давило на него, как вес. Он сел у стола и, закрыв лицо руками, стал думать о том, что ему теперь делать.
Мысли его перебегали одна за другой, но он не мог сосредоточиться ни на одной. Он думал то о том, что было только что, то о далёком будущем. Ему казалось, что всё окружение вдруг стало враждебно настроено к нему, и он с ужасом ждал, что вот-вот кто-нибудь войдёт и узнает. Вспоминалось лицо старухи, её глаза — и это воспоминание причиняло ему мучительную боль.
Призрак преступления не оставлял его и в то время, как он пытался привести себя в порядок. Он понимал отчетливо, что произошло, но не столько в смысле видимых действий, сколько в смысле внутреннего ощущения: будто его волна унесла далеко-далеко и он не знает дороги обратно. Мысли о возможной расплате, о суде и наказании преследовали его; иногда ему казалось, что уже слышит шаги дознавателя и скрип ключа.
Наконец он встал и подошёл к окну. Ночь была тёмна; фонари где-то вдалеке мерцали тускло. Он думал, что если бы кто-нибудь сейчас увидел его из окна, тот бы подумал, что он только что проснулся от дурного сна: так бледно он выглядел и так неловко держался. Он узнал, что больше не может жить прежней жизнью; перед ним теперь стоял новый мир, в котором он никогда не будет таким, каким был прежде.