— Но произошла именно та история, о которой вы говорите,— сказал один молодой человек, приподнимая кружку с чаем;— скажите, когда же это бывает, чтобы иностранцу на вокзале кто‑нибудь не развёл мошенничеством? Уж и я сам представляю, что иностранец должен быть человеком приличным, добрым, но как же ему быть осторожным? Разве он знает, с каким видом и по каким приметам ловят простодушных? Не знает. И не к тому лишь, что его обманут, а к тому, что он в ответ окажется невежлив и совершит нелепость. Лучше умолчать о том, что он — иностранный дворник; лучше промолчать, чем оказаться грубым. Вот, красный нос, шляпа бедная, сидит один человек и плачет; нечего и думать убеждать: берут его на милость.
— Дурень!— воскликнул кто‑то из присутствующих.— Надо было нести его к начальнику вокзала. Думаю, простодушного человека там бы охраняли, и никто бы его не обманывал. — Да неохота ведь к начальнику,— сказал другой;— к тому же и не полезно. Делают вид, что начальник ездит между разными городами и не видит чужих дел; а объяснишь — и тебе насмешки, и тебе упрёки, и толпа, и всё навстречу. Я же вам говорю: лучше уж самому взять да оберегать. Я тотчас ему и глаза прочистил и уши на место поставил, а он и рад был. Впрочем, не за тем я говорил.
Поезд ожидали много пассажиров. Пустой, длинный зал вокзала был полон; сиделые и стоящие, с сумками и без сумок, шумели, разговаривали, спорили. В том шуме и толпе вдруг оказался наблюдатель, говоривший эту историю, человек спокойный и как будто по преимуществу будто преданный вниманию всякого рода подробностей. У него было лицо очень простое и спокойное; глаза живые и немного задумчивые. Он говорил мало, но как же много успевал заметить! Наконец разговор тот перешёл на другую тему.
— Происходит и такое, что люди не доверяют даже своим глазам,— продолжал он, — и хоть упрись головой об стол, всё равно не поверят. Вот и в одном поезде было. Это было в ту пору, когда я возвращался из Германии. Поезд наш стоял, шум стоял невероятный; о чём толковать, что случилось, люди были в удивлении. Случилось тогда, что один субъект, молодой человек, весь как будто синий от холода, вошёл в вагон и сел. Сел он молча и принялся смотреть в окно. Я хорошо приметил его, потому что в поезде было мало народу, и он привлёк к себе внимание своим видом.
Молодой человек был весь взъерошен; вид у него был неопрятный, волосы спутаны, очи красны, а в углах глаз — слёзы. Он сидел и как будто задыхался, и всё смотрел в окно. Увидев его, кто‑то из попутчиков притронулся к нему и спросил: «Как же вы тут? вы где живёте?» А он ничего не отвечал, только слёзинки падали у него на руки. Тогда один добрый человек пожалел и вынул пачку денег: «Возьми»,— сказал он, — «возьми, друг, деньги; ты, видно, голоден». Но молодой человек отскочил как будто испуганный; у него явственно выражалось чувство стыда и ужаса перед милостыней.
— Что ж вы так обижаетесь?— — говорил тот, кто подал деньги;— зачем вам стыдиться? Мы все люди; если голодны, то бери. — Нет,— отвечал молодой человек,— не в том дело; лучше было бы, чтоб меня посадили подальше; я не хочу, чтоб меня видели. Да и не туда ли бы меня привели за то? Ладно, не об этом. Однако тот человек, который принес деньги, стал хлопотать дальше; он сделал вид, что хочет уложить молодого в угол поудобнее, и всё было с добрым намерением.
Из разговора выяснилось, что молодой человек недавно приехал из чужеземных мест; он будто только что вернулся из санатория, и у него были странные приметы какой‑то болезни, и все заметили, что он как будто другой человек — то очарованный, то встревоженный. Он не говорил о себе, избегал подробностей; казался он и воспитан, и в то же время был прост и не по возрасту робок. В общем, все признали его достойным уважения, и о нём начали говорить с сочувствием.
Тем временем поезд ожидал продолжительного задержания; в зале усиливался шум, и разговор снова переменился на смешные истории про вокзальных мошенников. Но где‑то в уголке долгое время сидел тот молодой человек, не приближаясь ни к кому, и казалось, что он словно проявление какой‑то иной жизни в этой суете. Люди шептались и иногда подозрительно посматривали на него; кто‑то предлагал его отвезти в полицию, кто‑то — покормить. Так закончилась та сцена, и поезд, наконец, двинулся.