В начале июля, в жаркое воскресенье, на одиннадцатом часу дня, когда весь город был изнывающим от зноя и пустынен, — в комнатах у одной семейной пары, едва на том свете не умершей, — заждался приёма приятель, который давно не навещал её; друг их уже три дня подряд писал: «Завтра приду»; наконец он пришёл в этот самый день, и впустили его.
Ему пришлось сидеть довольно долго, пока мисс Софья Ивановна, хозяйка дома, отдавала приказания и распоряжалась о приготовлениях к скорому возвращению к жизни. Было видно, что эта женщина, бывшая некогда энергическая матрона, ныне стареющая, бережно охраняет остатки богатства и блеска своего семейного состояния. Она много разговаривала о своём гражданском положении и положении своих детей, знаменитых и несчастных, с некоторым пренебрежением к мелочности существующей бытовой жизни.
Посетитель же, мужчина лет пятидесяти, с бледным лицо и внимательными глазами, слушал её, не прерывая, но внутренне он казался подавленным и как будто ждущим какого-то известия. В разговорах его разгонялся интерес к рассказам о скорбях и странностях семейства, и он с удовольствием припоминал было прежние времена, когда всё было иначе; но затем внезапно смолкал и снова погружался в задумчивость.
Разговор наконец перешёл к старому Фёдору Павловичу Карамазову, который был уже много лет на общественном попечении и представлял собою харизматическую и в то же время противоречивую фигуру, чья жизнь всегда была полна суматохи и скандалов. Всякий, кто знал его, не мог не смотреть с некоторым смешением чувств на его бесстыдные выходки и безразличие к семейным обязанностям.
История эта, — сказал посетитель, — требует подробного и именно спокойного рассказа, ибо в ней сочетаются и драмы сердца, и злоключения ума; и кто знает, может быть, в ней отразится больше, чем в какой-нибудь другой семейной драме того времени. Тут нет прежней простой морали, тут — целая смесь философии, слабости человеческой и страсти к золоту и удовольствиям.
Он продолжал говорить о том, как бедная семья Карамазовых долго страдала от нравственной неустойчивости главы, от его легкомысленности и злобных шуток, то и дело увеличивающих число долгов и позорных историй, пока наконец всё не доведено было до крайней нищеты и беспомощности. Мисс Софья Ивановна слушала и кивала, иногда смеясь, иногда вздыхая, но всё время держа в руках белую шаль и перебирая её складки.