Во всем отечестве нашем, в городе N. и вокруг города этого — как-то сразу, из самой почвы жизни, из глубокого и естественного разложения нравов — возник у нас такой тип, который, пожалуй, более нигде и никогда не встречался в такой полноте и в таком развитии, как у нас. Я имею в виду тип человека, смесь остряка и проходимца, человека, наделенного сообразительностью и хитростью, ловкостью и некоторой проворностью ума при полной бессовестности и разврате сердца. Такой человек ходит по свету, вертится, как бы пребывая сразу в двух противоположных состояниях: то он может быть грубым, преступным и даже жестоким, то опять — осведомленным, приятным и чуть-чуть смешливым; в одном и том же лице сочетаются бесстыдство и лукавство.
Этот тип, которого я сейчас изображаю, — вовсе не исключение, и историю его появления отыскать не трудно; он явился как бы последствие духовной и нравственной гибели какого-то слоя общества и каким-то родом уходящего поколения, которое больше не может восторжествовать и которое уже безвозвратно падшее. В нем ясно видно и падение нравов, и отсутствие высших стремлений, и, вместе с тем, не маленькая доля практической ума и жилой смышлености. Такой человек может доставлять света и бравады и веселить публику; он охотно идет на компромиссы, но готов и к преступлениям; он пользуется своей смекалкой и расторопностью, но при этом не заботится о совести.
Нередка бывает ситуация, когда такие люди подчас ведут довольно важную общественную жизнь: они умеют говорить, умеют расходиться по разговорам, умеют смешить публику, умеют лукавить; они восхищают публику своим остроумием и в то же время пугают своим безобразным нравом. Это человек, который пользуется тем, что общество не всегда строго судит нравы, и что люди нередко закрывают глаза на личность ради пользы или удовольствия.
Впрочем, цель моего описания вовсе не в том, чтобы развить исторический портрет этого типа; я хочу только сказать, что типа этого я имел впереди целую цепь лиц, и первый из них оказался у меня уже в детстве знакомым. Это был человек, которого все знали и называли в нашем городе оскорбительно и насмешливо, но одновременно уважали за сметливость и, при всякой необходимости, берегли от открытого порицания за ту силу и ту хитрость, какие в нем были.
Этот человек, о котором теперь речь, был отец Карамазов; с таким именем и такой фамилией вы, может быть, уже знакомы по тому, что слышали о деле, в которое он как-то впутался в позднейшую пору. Но теперь, в начале рассказа, он предстает перед нами в облике, каким его видели те, кто знал его с молодости. Он был человек беспутный, страстный, суетливый и при том на редкость сообразительный, хотя ни во что не вникающий по существу; в нем сочетались грубая сила и неглубокий ум, смекалка и пустота, удаль и бесстыдство.