В городе, близ которого и произошла эта история, был один весьма большой, давно пустовавший дом, стоявший в стороне от других; к нему иногда относили слово «особняк», но не совсем определённо. Дом тот принадлежал умершему некогда коллежскому советнику, человеку склонному к уединению и мало заботившемуся о пользе — в смысле общественном; он жил преждевременно и странно, отрешённо от мира; сочиняя множество заметок и записок о частной своей жизни, неуменьшительно прибавлял их к тому, что называл «дневником», — но эти записи, как говорят, не имели систематичности.
После его смерти дом остался пустовать; он стоял в стороне от прочих построек, окружённый садом, представлявшим собою довольно запущенную площадь, с одинокой колонной посередине и старым, порою срубленным забором. Дом был большой, но не парадный; в нём имелись длинные коридоры и печи, покрытые глазурованными кафелями. Он, как говорили, вызывал у людей то чувство, какое возбуждают пустые дома в провинции: некая несочетаемая с грустью тоска и некоторый страх.
В городе том иногда случалось слышать о странных вещах, происшедших в прежние времена; рассказывали, что хозяин дома, коллежский советник, привёл когда-то к себе из Петербурга молодого человека и сделал ему какие-то выплаты, будто бы для того, чтобы молодой человек жил при доме и заботился о нём. Но молодой человек вскоре умер или пропал; оказалось, что с ним было что-то странное и дурное, и начали говорить, что дом тот можно назвать даже проклятым.
Спустя несколько лет в городе появился новый человек, молодой, но уже имевший известие и достаток, — родом из того же уездного места; он снял дом и поселился в нём. Люди, зная о сказаниях, сколько-нибудь странно относились к его поселению, но он был человек горделивый и замкнутый; он проводил дни свои преимущественно в библиотеке, обращаясь с книгами, и принимал редко каких гостей.
Молодой хозяин имел приятеля детства, князя Степана Трофимовича — человека образованного и склонного к разговору о политиках и учёных вещах; тот и приезжал иногда к нему, чтобы беседовать. Однажды вечером, когда ветер завывал и снег валил крупными хлопьями, князь пришёл и долго оставался у хозяина дома. Они говорили о прежней жизни, о местных городских делах и, наконец, о странностях того дома и о слухах, которые его окружали.
Беседа перешла на воспоминание о старом коллежском советнике и о тех странных слухах, которые давно ходили по городу. Хозяин с некоторой стыдливостью рассказывал, что некогда, в юности своей, он имел случай видеть кое-что нечеловеческое и что это впечатление сохранилось в нём надолго. Князь слушал внимательно, улыбаясь и соглашаясь иногда, но в его глазах была какая-то ирония и недоумение.
В эту ночь, когда разговор шёл о призраках и о прежних происшествиях, в дом вошёл ещё один гость — человек средних лет, с острым, поджарым лицом, полный движения и речи; он назывался Ставрогин. Ставрогин был личность исключительная: молчаливый, глубоко задумчивый, но вместе с тем обращавший на себя внимание какой-то скрытою силою и пристрастием к власти. Он сел в кресло и слушал, не вмешиваясь в разговор, лишь иногда бросая короткое замечание.
Ставрогин производил двойственное впечатление: люди тянулись к нему и в то же время робели перед ним. Князь Степан Трофимович говорил о нём с каким-то восторгом и опаской: он считал Ставрогина человеком, способным на решительные поступки и на неожиданные выходки, но он же ощущал, что в нём есть что-то холодное и бесчеловечное. Ставрогин, казалось, понимал это и даже как бы довольствовался тем, что другие не могли его постичь.
Так началось знакомство с тем, что составило круг событий, о которых пойдёт речь в романе: тёмная, странная сила, хитро скрывающаяся под видимостью обыкновенной жизни, проникла в общество; окружающие не могли определить её природы, и потому каждый по-своему тяготился и боялся её. В ту злополучную ночь впервые собрались люди, связанные с ним, и беседа их, полная намёков и неясностей, была предвестием беды, которая позже разразилась в городском обществе.