Великий инквизитор держал в руке написанное и читал, и читая, сердился. Он сердился молча, но так, что губы его сжимались до хруста, и тяжело дышал он, поднимая брови, как бы желая проклясть писавшего. Наконец он рванул лист и снова читал.
— Ты знаешь, — сказал он, — что случилось нынче с Тобой? Мы хотим Тебя унизить. Да простят нас за это люди, но мы не хотим, чтобы Ты был у нас таким, как прежде. Ты пришёл к нам свободным человеком и говоришь, что людям надо дать свободу; мы не хотим свободы для них, потому что люди слабые, и свобода для них — бремя, тяжёлое бремя, которое они не вынесут. Мы берем на себя ответственность за их счастье и спасение, и потому мы их лишаем свободы.
Он говорил спокойно и мужественно, но с таким бессердечным бесстрастием, что слышавшие дрожали. Великий инквизитор объяснил, чего хочет церковь: она хочет дать людям уверенность, порядок и хлеб. Люди не способны принять свободную ответственность; потому они ищут кормильца, вождя и чудо. Лучше обмануть их великим и благим обманом, нежели оставить их самим себе.
— Ты пришёл к нам с требованием свободы и требуешь, чтобы мы поверили человеку, — продолжал он. — А что если они не поверят? Камень же надежды мы хотим дать им: хлеб, власть, чудеса — вот три столпа. С ними люди будут жить и не быть несчастными. Ты, однако, отвергнул это: Ты сказал им правду и оставил их, и за это они распяли Тебя.
Великий инквизитор говорил так, как будто он сам был уверен, что поступал благородно. Он не думал о себе как о насильнике совести, а как о пастыре, который спасает стадо от гибели. И в этом он видел высшую справедливость: иногда нужно нарушить истину, чтобы сохранить людей. Ложь во имя любви — высшая из всех заповедей.
— Ты дал им свободу выбирать, — сказал он, — но разве люди умеют выбирать? Они слабые, и тебя они не поняли. Мы же, принимая на себя ответственность, лишаем их свободы, но тем спасаем их. Лучше быть рабом в мире и безопасности, чем свободным и несчастным в мучительных сомнениях.
Он молча смотрел на Христа — образ чувствовался в его воображении — и словно слушал какой-то ответ, которого не было. Затем он отошёл, положил лист на стол и закончил свою речь кратким упрёком: что Христу было предложено трижды отказаться от свободы ради хлеба, власти и чуда, но Он отказался, и за это люди постигли скорбь. Церковь же берет на себя то, что Он отверг — и поэтому она спасительница мирских душ.
Сказано было всё это холодно, рассудительно и почти с любовью к людям, с тем видом, что насилие над ними — высший акт заботы. Великий инквизитор думал не о правде, но о её цене. И в кончине он сказал, что они не могут простить тому, кто пришёл учить людей свободе, ибо та свобода разрушит почву их веры и порядка, и потому его нужно остановить.