— Какой необыкновенный случай! — сказал один пассажир другому, уже вызвав к себе большое внимание. Поезд пустовал; в вагоне было человек десять: несколько чиновников, молодой человек и две женщины. Разговор завязался тихо и скоро стал привлекать к себе всё больше и больше слушателей.
Старик в шинели, седой с густой бородой и добрыми усталыми глазами, сидел у окна и внимал разговору. Он был немногословен, но всё же вступал иногда в беседу, кивая низко и ласково. Молодой человек напротив, походивший на литератора, говорил быстро и с жаром; он рассказывал о недавно произошедшем несчастном случае в Петербурге.
— Представьте себе: молодой человек, едва придя в чувство после болезни, сел в вагон и долго смотрел вокруг, ничего не понимая. Все люди казались ему странными, лица — гримасами, голос — чужими звуками. Наконец он услышал, что с ним говорят, и поднял голову…
Женщина с маленьким ребенком на руках плакала тихо, прикрывая лицо платком. Её муж — седой помещик в тулупе — успокаивал её мягкими словами и предлагал выпить горячего чаю, который хозяин вагона любезно посылал прохожим. На это предложение все одобрительно закивали и с интересом поглядывали на прибывающий чайный самовар.
Разговор об идиоте постепенно переходил в рассуждение о природе доброты и злобы. Один из пассажиров, молодой чиновник с тонкими чертами, отважился сказать, что добрая душа часто глупа в мирских делах; другой возразил, что истинная доброта не может быть глупостью, ибо она сильнее расчёта и обмана.
— А вы знаете, — вмешался старик, — бывает иная доброта, которая даже раздражает, потому что она бесцеремонна и не боится никого. Такая доброта встречается редко; её трудно понять. И всё-таки, говорил он, последний случай, о котором вы рассказываете, был удивителен.
Молодой человек, описывавший несчастного, продолжал: «Он был совсем молодой, с ясными голубыми глазами и чрезвычайно мягким выражением лица. Когда люди начали смеяться над ним и бросать колкие замечания, он только улыбался и отвечал с такой прямотой, как будто ничего не чувствовал. Но его глаза были такие печальные…»
Разговор утих. Поезд мчался вдоль заснеженных полей; редкие огни крестьянских изб мерцали в ночи. Вагон наполнялся особым тоном смущения и жалости: каждый слушатель как бы перекладывал часть происходящего на свою душу и думал о том, как легко можно было бы помочь, если бы не боязнь или насмешка.
Наконец старик встал и, одергнув шинель, сказал тихо: «Я знаю одного человека, который всё-таки больше похож на чистую душу, чем тот, о ком вы говорите. Он вернулся из заграницы и совсем другой. Я видел его: он прост и добр, и никого не обижает». Все переглянулись и с новым вниманием стали ждать продолжения.