Я человек больной... Я сущее больной человек. Многие говорят — здоровый человек, здравый умом, и прочая, прочая; но я именно больной человек. Читатель не пройдёт мимо, я знаю это; он возразит: «Что ж, друг мой, доказано ли, что ты больной?» — «Ну да, это так; доказано ли?» — «Докажите это.» — «Я никого не прошу мне верить: суть дела не в вере, а в признании того, что я заболе́л; а если не убежу́ тебя никакими доказательствами, то ничего не надо доказывать — я всего лишь говорю, что я человек больной».
Я человек злой. — Это ещё не доказано; но я гораздо охотнее поверю, что злой, нежели жене: почему? Что будет, если я начну доказывать тебе, любезный читатель, свою болезнь? Я скажу едва ли не то же самое, что сказала жена накопительница и человек, объясняющийся в лести и благодарности: «Я выпал из колеи, расстроен, у меня душа не так устроена, как у остальных людей; вы всё чудите, вы все неправы, а я один прав».
Я неприязненно настроен к самому себе. Это не слабость, не мазохизм, и не тщеславие — скорее раздражение, и горечь, и неприязнь, сквозящая в каждом движении. Я не люблю людей, и в то же время не люблю сам себя; я иногда готов ревновать к себе и ненавидеть себя за те простые слабости, которые кажутся мне презренными, а иногда люблю себя больше других и чувствую неумеренное самомнение. Всякая человеческая душа есть вихрь противоречий; но во мне тот вихрь сжат уже до какой-то острой точки, до болезненного напряжения.
Я люблю страдать — страдать от сознания собственной никчёмности и слабости, но вместе с тем и обличать других ради успокоения собственного самолюбия. В этом таится парадокс: я стремлюсь к покою, но лишь через признание и осуждение других. И вот почему я веду свои записки оттого, что мне хочется представить перед кем-то свою расправу с миром, хотя бы этот кто-то и был просто страницей бумаги.
Мне часто говорят: «Не говори о себе так; смотри на людей благосклоннее, не будь столь язвителен». Но я не могу иначе — у меня в душе образовалась какая-то язва тонкой самонадеянности и презрения; я как бы высказываю наружу не болезнь, а язвенную гордость, которая мешает мне жить. Я не желаю казаться образцом скромности и добродетели, я вовсе того не ищу; разве я вообще ищу чего-нибудь, кроме того, чтобы быть понятным?
Понимают ли меня люди? Нет. Я сам себя понимаю с трудом. И всё же мне хочется, чтобы кто-нибудь услышал меня хотя бы из любопытства. Мне не нужно ни сочувствия, ни сострадания — я не привык к ласке и утешению; мне нужно лишь заявление о факте: ты есть, и твоя жалоба признана. Это суетливое требование заслуживает презрения, но я не в силах его устранить.
Таков я в первых своих порывах: я — больной, злопамятный, обиженный человек, вечно недовольный, и в то же время обладающий редкой наблюдательностью и прозорливостью. Я вижу в людях то, что другие не замечают: двуличие, рутину, слабость воли, мелкую хитрость, и это наблюдение ещё больше отталкивает меня от общества.
Впрочем, не считайте меня абсолютным и бескорыстным судией: я сам не свободен от тех недостатков, которые мне так ясно видны в других. Часто я действую из корысти, из страха, из лени; иногда жестокость моя — всего лишь оборонительная реакция на мелкие насмешки и незначительные унижения. Но я так привык к своему духу презрения, что уже не могу отделаться от него, даже если этого захочу.