Как-то раз я набрёл на больших пустырях, лежащихъ межу двумя борамиею, и, облокотившисьъ на заборчикъ, сталъ отдохнуть и поглазеть по сторонамъ. Былъ вечеръ; на небе плавалисьъ кучевые тучи, а по сторонамъ дымились мягкие луга; слышался где-то далеко топотъ воловъ да какой–нибудь свисток; да и сами выгонились на покосы коровы медленно жевали, поникшие головы ихъ тянулись къ земле, и вся картина эта покоя и грустности такъ лукаво действовала на душу, что я невольно вспомнил о старомъ Хоре и о Калиныче, которыхъ я давно не слыхалъ.
Хорь былъ крестьянинъ, низенький, коренастый, лицо у него было широкое и красное отъ солнца; глаза круглы и свирепы, и весь он приличалъ къ какому–нибудь доброму, спокойному быку. Калинычъ же, напротивъ, былъ худ, подвиженъ, съ острыми чертами лица и живою, бойкою речью. Они оба жили при одномъ господе и часто ходили на охоту с темъ, кто писалъ имъ записки; мне казалосьъ, что между ними существовала какая–то неразрывная дружба.
Однажды, после одного изъ сытных ужиновъ, где мы сидели съ Хоромъ и Калинычемъ у камина, Хорь вдругъ началъ говорить о томъ, какъ он любилъ быватьъ в лесу и какъ ему нравилось слушать шумъ деревьевъ и голосъ птицъ. Калинычъ, поддразнивая, говорилъ, что Хорь любит скорее покой, нежели саму охоту, и начиналъ описывать его сонливое мастерство: какъ он, никого не тревожа, пробирался по траве, приседалъ, дышалъ тихо и вдругъ, моргнувъ глазомъ, вскакивалъ и бралъ добычу.
Я слушалъ ихъ съ удовольствием и, какъ всегда, спрашивалъ у нихъ о жизни, о зверяхъ и о привычкахъ крестьянъ. Хорь рассказывалъ, какъ в ихъ краю были благие охотники и какие хитрости у лисицъ, а Калинычъ вставлялъ в речь свои остроумные наблюдения, иногда переходившие въ шутки и смехъ. Они говорили не столько о зверяхъ, сколько о людяхъ: о соседяхъ, о барине, о томъ, какъ у нихъ разделывается пашня и какие обряды во время жатвы.
Вечеромъ разговоръ шелъ о старыхъ временахъ. Хорь вспоминалъ своего отца, который былъ добрымъ, трудолюбивымъ мужикомъ и всегда умелъ найти общий языкъ съ лошадьми. «Лошадь», — говорилъ онъ, — «человека видитъ сердцемъ». Калинычъ же возражалъ: «Нету тутъ ни сердца ни глаза: есть только дело. Если табун надорванъ, — онъ и не посмотритъ, кто передъ нимъ. Надо знать, какъ держать за узду: и тогда и сердце, и глазъ будутъ у лошади».
Потомъ они перешли на разговоръ о переменахъ: о новыхъ нормахъ, которые время от времени навязывались сверху. Хорь говорилъ тихо и судьбоносно: «Жизнь идетъ да идетъ; чтобъ ни выросло новое, а старое никогда не выкинешьъ. Людямъ трудно, когда змеи хватаютъ за ноги, — а мы терпимъ». Калинычъ же, более язвительный, высказывалъ недовольство: «Да что намъ эти перемены! Баринъ нашъ и прежде здесь былъ господинъ; станетъ другой — что намъ; лишь бы хлебъ не поднялся да налоги не прибавили».
Ночь подходила, и разговоръ умерилъ свой тонъ. Я слушалъ молча, восхищаясь ихъ простотой и мудростью. Они умели смотретьъ на жизнь безъ лишнихъ страстей, съ какимъ–то тихимъ терпениемъ, которое, быть можетъ, и спасало ихъ отъ сумятицы. Наконецъ мы разошлись по домамъ, и лесъ снова погрузился въ тотъ же вечерний сонъ, что и раньше: только где–то далеко слышался лай собаки и крик совы.