Вся степь в звёздах лежала; по реке поднялся лёгкий туман, и на нём мириады огненных паутин-лучиков, как будто кто-то рассыпал на них звёздную пыль. Густые тёмные холмы, сыпавшиеся, как бы обрубленные, уходили в безграничную даль; внизу, у самой степи, тихо и ровно струилась река. Возилимые по просёлочной дороге, мы в одно мгновение будто очутились в другом мире: снег, белевший внизу, перекликался с тёмною землёю, покрытою редкой травой, и всё это, залитое серебристым лунным светом, наводило на ум какие-то печальные мысли.
Я ехал в открытом фаэтоне, и по левую сторону от меня в кузове сидел старик, с горбинкой и длинными ушами; напротив меня — маленький мальчик, мальчишка лет одиннадцати, весь зарумяненный от мороза, с большими холодными глазами; рядом, на мешках и коробках, сидела женщина, лет тридцати, в тёмном платке, горячо подвернув пощёчины — она часто прикрывала рукой глаза, будто ей было не по себе от чего-то; впереди, у самых узд, сидел возчик — человек лет сорока, худой, загорелый, с тонкими губами и умными глазами.
Ночь была прозрачная и холодная; звёзды так чисто и ярко горели, что казалось, будто можно их почти потрогать; степь дышала тихой, спокойной жизнью; где-то вдали слышался редкий лай собаки, и близко, у дороги, клонились друг к другу кучки земляничной травы. Возчик молчал; мы ехали между двумя темно-коричневыми холмами, и ничто не рассеивало того величественного чувства простора и одиночества, какое по своей сути присуще степи.
Мальчик иногда повертывался ко мне и, молча, смотрел; в его взгляде было что-то напрячённое и тревожное, как у пуганного зверька; мне стало любопытно, и я спросил у старика: «Кто он?» — «Сын крестьянина, — отвечал старик, — везут в город учиться; некоторые говорят, что он ничего не поймёт, что там, в городе, он заплачет; но отец думает — пусть поедет, глядишь, пригодится». Мальчик слушал и, пожалуй, не до конца понимал эти слова; он только иногда моргал и вновь становился серьёзен.
Воздух пахнул смолой и хлебом; где-то мелькнуло ночное маленькое селение с лениво висящей над ним церковкой, и на минуту дорога прошла мимо одного сада, усыпанного белыми цветами; запахи эти были так свежи и чисты ночью, что они, казалось, проходили мимо нас, не оставляя следа, а все наши разговоры тонли в этом неназванном, безмолвном величии природы.
Старик начал рассказывать про свою молодость: как они с товарищами ходили по степи и ночевали под открытым небом, как однажды попали в сильную бурю и чуть не погибли; его голос был тих, и в нём слышались какие-то старые печали; иногда он останавливался, чтоб нащупать слова, и на лице его появлялась улыбка, похожая на мягкое солнце, пробивающееся сквозь тучи горестей.
Мальчик слушал и казался погружённым в мир дальних представлений; иногда он перебирал пальцами край своего шарфа и мысленно возвращался к тем местам, где родился; он думал о матери, о детстве, о своём маленьком доме, и одно только желание — понять, что ждёт его впереди, — занимало всё его сердце.
Ночь шла за ночью; луна плавно шла по небу, и мы, как будто в сновидении, неслись через степные поля, где перелески и овражки выступали как темные пятна на ровной поверхности. Ветер дул с шорохом, и в нём слышались далёкие голоса птиц и шорканье мелких зверьков; эти звуки были тихи и постоянны и в то же время полны жизни.
По пути мы встретили несколько обозов, медленно ползущих по дороге; люди в них были заняты своими делами: кто-то шептался, кто-то спал, кто-то молча смотрел в свою сторону. Здесь, в дороге, каждый был каким-то единственным, оторванным от остального мира существом, и вместе с тем все они казались частью одной большой, неспешной, медленно текущей жизни степи.
Когда же началось утро, степь предстала в иных красках: серебристая роса блестела на траве, и холодный туман поднимался над рекой; небо было широко и светло, и нам казалось, что вся земля проснулась и тянет к себе новые надежды. Мальчик, глядя на эти перемены, вдруг улыбнулся, и в его лице появилась решимость: кажется, он ощутил, что путь этот ведёт его к чему-то большему, чем простая дорога.
Вскоре мы подъехали к маленькому городку, где люди суетились возле рынков и лавок; мальчик увидел каменные дома, высокие двери и людей в другой одежде, и в его душе смешались страх и любопытство. Мы расстались; он спустился, взяв за руку старика, а потом, оглянувшись, пошёл по улице, держа голову высоко и смотря вперёд, как будто ища своё новое, ещё неведомое место в жизни.