Девятилетний пацѣнек Ванька Жуковъ, ученикъ столяра, проснулся пораньше, едва только в домѣ потухъ огонекъ. Онъ взялъ въ руку свой свертокъ, положилъ его подъ грудь и заснулъ снова. Проснувшисьъ въ третий разъ, онъ вскочилъ, обхватилъ руками голову и заплакалъ.
— Ахъ, батюшки! — говорилъ онъ, — одинъ на свѣтѣ, никому нѣ нуженъ! Никому не нуженъ!... Отца не видалъ целыхъ три года, а мать умерла; а тутъ хазяинъ бьетъ, хазяйка бьетъ, сынъ хазяйки бьетъ; такъ и терплю…
Онъ опять пролежалъ на лавкѣ и, подсмоктавъ холодную руку, думалъ о деревнѣ, о старомъ дѣдушкѣ, о кошачьей шерсти, которую тотъ всегда стряхивалъ на его рубахе, и слезы вручную катились изъ глазъ его.
Когда наконец рассвѣтало, Ванька вынулъ изъ рукава потаенную тетрадку и карандашъ. Онъ селъ на лавку въ углу и, положивъ тетрадку на колѣни, началъ писатьъ письмо: «Дѣдушка! дѣдушка! прости мне, что беспокою тебя и что пишу на Рождество…»
Онъ писалъ короткими, детскими строками, но каждое словѣ было полнымъ слезъ; онъ разсказывалъ, какъ в мастерской его бьютъ, какъ онъ голоденъ, какъ ему не даютъ спатьъ, и какъ онъ мечтаетъ вернуться въ дѣревню и жить съ дѣдушкою.
— Возьми меня къ себе, — писалъ онъ, — я буду тебе жить; я не буду задаватьъ неудобствъ, буду идти на поле и пасти; только забери меня отъ этихъ людейъ, они меня бьютъ, и мне очень больно…
Онъ просилъ дѣдушку прислатьъ денегъ на билетъ и описывалъ подробно, какъ добраться до Москвы и на какой заводъ ему идти; но, закончивъ, вдругъ покрылся потъ и почувствовалъ ужасъ: писемъ онъ еще никогда не отправлялъ, и какъ дойти до почтовой лавки? — думалъ онъ.
Ванька прижалъ письмо къ груди, заплакалъ снова и, поднимаясьъ, глянулъ въ окно: по двору ходили рабочіе, веселилисьъ, а за угломъ стоялъ нищий музыкантъ, который игралъ на скрипкѣ. Ванька подпрыгнулъ и, положивъ письмо въ свой свертокъ, пошелъ искать, кому бы отдать его, чтобы отправили дѣдушкѣ.