В дом судии совестливого и почтенного человека, жившего спокойно и благопристойно, вошла какая‑то смерть — и ни на минуту не подумал он, что она взяла бы кого‑нибудь другого, а не его самого. Он умер преждевременно, и все, как бы ничего не знали об этом: никто не думал, что из их рядов может выбиться кто‑нибудь другой; и уж во всяком случае никто не подозревал, что это может случиться с ним лично.
Первый же раз, когда он услышал от врачей, что дело серьезно, он рассудил, что умирают другие люди, и чрезвычайно озаботился тем, что ему придется изменить какие‑то свои привычки и отвлечься от работы. Он так привык к своим обязанностям и к своим обычаям, что мысль о том, будто бы что‑то в мире могло бы нарушиться, подобно той вещи, которая, будучи сломана, требует починки, казалась ему неуместной и тревожной.
Он был человеком очень аккуратным и серьезным, и самое главное для него было не то, чтобы жить, а чтобы жить благопристойно, по правилам, как надлежит судьям. Его беспокоили не собственные ощущения, а мнения и суждения знакомых, коллег, родных. Поэтому он не мог признать в своей болезни ничего, кроме причин для неудобства и для изменения мелочей в быту.
Ему казалось, что болезнь, как и любое другое дело, можно уладить: сделать несколько походов к врачам, послушать их советы, принять лекарства и снова возвратиться к прежнему ходу жизни. Он не думал о смерти в сущностном смысле, и поэтому всякое напоминание о ней казалось ему лишним и неприятным.
Но все изменилось постепенно. Болезнь усиливалась, и хотя он старался не замечать этого, и даже не признавался себе в страхе, он начинал чувствовать в себе нечто чужое и страшное: ощущение собственной ненужности и пустоты. Он начинал видеть, что все дела его прошлого имеют пустое значение для тех, кто живет рядом, и что ни одна из его забот не защитит его от того, что надвигается.
Он сходил с ума от мысли о том, что никто не поймет его страданий, и что все окружающие с таким спокойствием и уверенностью живут дальше, будто ничто не происходит. Это чувство оставалось с ним ночами и днями; оно стало тягостным и постоянным, и никакие разговоры о делах и обязанностях не могли отвести его от него.
В конце концов он понял, что его жизнь кончена и что никто не может его спасти. Эта мысль, впервые явившаяся как ужасная и отталкивающая, постепенно приобрела ясность. Он увидел, что все его прежнее поведение было ошибкой и что он жил не по тому, как требовала жизнь, а по каким‑то внешним правилам.
Понимание этого нанесло ему смертельную боль. Он жаждал объяснения, утешения, но не мог найти ни слов, ни действий, которые могли бы унять ту внутреннюю тревогу и показать, как жить дальше. Он видел впереди лишь мрак и непостижимость, и это еще более усиливало его страдание.