Я не знаю даже, сколько прошло времени: час, два или три; я сидел, не знаю почему, и слушал, как в маленькой комнате у соседей играет скрипач. Музыка была гнетущая, страстная; она тянула за собою воспоминания, изображения, мечты. Вдруг я вспомнил того, с кем только что говорил, и тотчас же почувствовал, что надо рассказать ему о том, что у меня на душе.
Я поднялся и пошёл к двери; открыл её и вошёл в ту комнату, где спал молодой человек, с которым я был знаком. Он лежал, и глаза его были закрыты; рядом стоял стул с креслом; на стуле лежала розетка, которую он только что разорвал; на кресле, у ног, лежал плащ; на стене висела зеркальная картина; на столе лежали бумаги; всё было тихо, как и должно было быть в комнате, где спит человек.
Я сел на диван и думал о музыке; она всё ещё звучала в моей памяти, и с каждым моментом становилась яснее и страшнее. Я думал о женщине, которую любил; я видел её лицо, руки, светлые волосы; я видел минуты тихого счастья и минуты бессильной ненависти; я слышал её голос и смех; потом снова приходили мысли о другой, о той, что была чужда мне; и вся музыка казалась мне голосом, выражением той страсти, которую я корил и боялся.
Я не мог понять, почему я чувствую такую ненависть и страдание; я винил в этом судьбу, обстоятельства, людей; но самое страшное было то, что я ненавидел самого себя и свою слабость. Я хотел кричать, биться головой о стены и плакать, но всё это было бессильно перед музыкой, которая нещадно вскрывала мою душу.
Вдруг мне представилось, что я стою у причинного камина, где горит огонь; передо мною стоит женщина, к которой тянется моя рука; она обнимает меня и смотрит на меня с любовью; потом я вижу, что эта женщина чужая; я вижу в ней измену; я ощущаю жгучую боль ревности; в глазах моих всё пеленою закрывается; я слышу, как сердце моё бьётся, и в этот миг вся музыка достигает своей кульминации.
Я встал, не в силах больше оставаться, и шагнул к двери. Мне захотелось говорить, раскрыть всю душу свою, рассказать о том, что мучит меня; но слова застряли в горле; я не мог начать ни одного предложения. Я понял, что мне надо или молчать, или говорить всё; я решил говорить всё.
Я обратился к молодому человеку, который проснулся и зевнул. Он взглянул на меня сонным взглядом; я начал говорить и слова сами потекли у меня из сердца, будто бы их кто-то выдавливал из меня. Я говорил о том, что чувствовал, о подозрениях, о скорби, и музыка вновь разливалась в моей памяти, как будто поддерживая и усиливая мои слова.