В Севастополе, можно сказать, было два города: город военный и город гражданский; между тем как первый был занят главным образом артиллерией и частями, второму приходилось жить своей прежней обычной житейской жизнью. Когда шли бои, вся жизнь гражданского города переменялась: женщины, дети, старики собирались в подвалах и каменных домах; магазины закрывались; казармы пустели от отправки частей; на улицах редко попадались люди. Но в декабре 1854 года, после отступления армии, когда артиллерийская стрельба как будто перестала быть постоянной опасностью, город гражданский снова оживал.
Дома, разве что по крышам и по верхним этажам, были обстреляны; внутри же их многие были в порядке и населены. Улицы были усеяны обломками, воротами и убранством; следы прошедших событий виднелись на каждом шагу. Люди выходили из подвалов и вели ту жизнь, какую они вели прежде: торговля потихоньку возобновлялась, лавки открывались, женщины паковали покупки, дети играли на улицах. Но был и другой знак: в город вернулись избитые и уставшие солдаты, коротко стриженные, в грязной форме, с оружием и с тем мрачным молчанием, которое прилипает к человеку, пережившему большие страдания.
Ни одно из этих явлений не было особенно замечательно, но вместе они производили на меня сильное впечатление. Я шёл по улицам и смотрел на тех, кто возвращался к прежней жизни, и думал о том, как легко, как скоро человек забывает ужас и горе, если только опасность миновала. Весь этот образ жизни был как бы маской, надетой на лицо города, лицо, на котором ещё виднелись следы недавних ран и страданий.
Особенно поразил меня вид женщин. Они носили в себе ту тугую, невыражаемую скорбь, которую не изменяют ни разговоры, ни смех, ни занятия. В их глазах виделась усталость и страх; и вместе с тем они старались изображать отвагу и спокойствие, чтобы поддержать детей и стариков. В одной из лавок я видел женщину, которая, держась за руку маленькой девочки, покупала хлеб с таким видом, будто это была самая обычная вещь на свете.
Мужчины, возвращающиеся из-под пушек, казались ещё более переменёнными. Многие из них молчали; некоторые говорили мало и резкими словами; другие, напротив, старались казаться такими же, как прежде, шутя и споря о пустяках. Но в речи и движениях всех чувствовалась та особая тяжесть, которая остаётся после боя: неясная, постоянная тревога и то чувство бессмысленности, которое охватывает человека, видевшего смерть так близко.
Я заходил в разные дома, которые были открыты для всех: в квартиры, где жили купцы и чиновники, в кухни, в светлые комнаты, и везде встречал одно и то же удивительное сочетание: видимый порядок и под ним скрытая тревога. Люди старались жить так, будто ничего особенно не произошло, но в их разговорах и в их взглядах проскальзывали бесчисленные воспоминания о студёных ночах, о голоде, о страхе перед разрывом снаряда.
Особую мысль наводила на меня разница между прежним и настоящим положением города. Раньше Севастополь был городом мира, торговли и женских забот; теперь же он стал городом истории и судьбы, объятым мыслями о величии и цене человеческой жизни. Люди, которые ещё вчера заботились о мелочах, теперь смотрели шире; их интересы переменились, и многие начали задумываться о том, что стоит за их прежней жизнью.
Но, несмотря на всё это, жизнь продолжалась. Рынок работал; суда спускались и поднимались; корабли стояли в гавани, и на них шумела команда. Казалось, природа сама отказывалась подчиниться тревоге людей: море было спокойное, небо ясное, и солнце, как будто не зная о страданиях людей, светило так же мягко, как и прежде. В этом спокойствии было что-то обманчивое и трагическое одновременно.
Я часто думал о судьбе молодёжи, о тех, кто ещё только начинал жить и вдруг оказался втянут в бурю войны. Их лица были покрыты преждевременной старостью; в их взглядах было что-то приказательное и отрешённое. Многие из них теряли свою прежнюю лёгкость и житьёрадостность; они начинали говорить о чести, о долге и о бессмертии с таким же серьёзным выражением, как старики говорят о хлебе.
Прошло немного времени, и улицы снова наполнились людьми, и город, казалось, возвращался к прежней жизни. Но теперь под этой жизнью лежала другая, более глубокая: жизнь, воспоминания о подвиге, о боли и о людях, которые ушли навсегда. И этот слой, невидимый для постороннего взгляда, делал город и людей другими, как человек, перенёсший болезнь, уже никогда не бывает тем же, кем был прежде.