Въ одномъ изъ губернскихъ городовъ, отстоявшемъ, однако, недалеко отъ столицы, жилъ гражданинъ, имя которому (въ силу того, чтó такое бывало) было не знакомо даже мнóгимъ ближайшимъ знакомымъ, хотя и мнóгимъ и не близкимъ. Онъ былъ хорошей усадьбой, состоявшей изъ просторнаго дома, обширного сада и значительной экономической части. Домъ былъ старенький, но прочный; внутренность его дóлго не обновлялась и поэтому сохраняла в себе и ощущение старины, и такое своеобразное благородство, какимъ обладаетъ въ России старинная дворянская обстановка. Вся обстановка эта была добротна, хоть и не показная; доброта ощущалась во всём: въ мебели, въ покровахъ, въ шторахъ, въ посуде, даже въ одеждахъ крестьянъ, сопровождавшихъ домочадцевъ; дóма не было стеснённости, была тишина и постоянная, спокойная, почти равнодушная правильность, какъ въ жизни давно устроенной и давно приучившейся къ самой себе.
Хозяинъ дома, лицомъ летъ сорока, былъ человекомъ среднего роста, жилистый, сдержанный, интеллигентный; в лицо онъ былъ приятенъ и, что особенно обращало на себя внимание, имелъ очень своеобразное выражение глазъ, тихихъ, внимательныхъ и в то жe время озорныхъ и насмешливыхъ. Гузоглый половой, тонкий носъ, легкая, почти женственная улыбка и та, может быть, мягкость чертъ давали ему видъ человека покорного и покладистого, но в словахъ и движенияхъ чувствовалось постоянное присутствие духа, привычка къ внутренней борьбе и, главное, та внутренная гордость, какая свойственна людямъ, прошедшимъ черезъ борьбу моральную или интеллектуальную и оставшимся при томъ целыми и даже победителями.
Жизнь его была спокойная, почти опочившаяся; онъ занимался хозяйствомъ, отбывалъ местные обязанности, посещалъ домочадцевъ и относился ко всемъ сдержанно и доброжелательно. Но, хотя онъ и ходилъ по городскимъ деламъ, знакомился съ новыми людьми и даже держалъ кое-какую переписку, никто не могъ сказать, что онъ принадлежитъ къ какому-нибудьъ обществу или къ какому-нибудьъ кругу людей. Онъ жилъ самъ по себе и, по внешности, не малозаметный, былъ въ то жe время человекомъ, которого большинство людей не считали нужнымъ ни замечать, ни о нёмъ помнить.
Обычайъ его жизни былъ таковъ: утромъ онъ обходилъ хозяйство, пересматривалъ счета, разговаривалъ съ управляющимъ, потомъ принималъ бывшихъ служащихъ и соседейъ, иногда принималъ приезжихъ, но прежде всего принималъ письма и занимался ими; вечера онъ проводилъ у камина въ узенькомъ кругу домочадцевъ и старыхъ друзейъ, за редкимъ исключениемъ приходившихъ къ нему. При всёмъ томъ онъ не былъ скученъ и сух; напротивъ, в обществѣ онъ былъ веселъ, имелъ живой умъ и очень тонкое, едва уловимое чувство юмора, котороe доставляло ему уважение и расположеніе со стороны самыхъ различныхъ людей.
Въ томъ доме жила бытившая прежней его женой, ныне оставшаяся вольною отъ брака, женщина, давно уже считавшаяся свободной и самодостаточною; она любила гостей, занималась музыкой и искусством, и при томъ была человекомъ глубокихъ переживаний и богатой духовной жизни. Её отношения съ хозяиномъ были доброжелательны и мирны; они были чужды брачнымъ страстямъ, но отличались взаимнымъ уважениемъ и дружескимъ участиемъ в делахъ и мысляхъ другъ къ другу.
Вокругъ дома этого вертелась некая особая жизнь: приезжали люди изъ города и уезда, бывали философы и богословы, были люди искусства, были чиновники и даже предприниматели; между ними возникали беседы, споры и иногда страстные диспуты. Эти беседы шли часто о новыхъ идéях, о томъ, какъ устроить жизнь для блага народа, о революционныхъ мысляхъ и реформáchъ; но обычно они оставались словами, интеллектуальными упражнениями, которые ни къ чему не приводили. Люди приходили, говорили, уходили — и всё оставалось по-старому.
Въ такое время и в этомъ доме родились первые знаки будущихъ бурь: некоторые изъ молодыхъ людей, посещавшихъ домъ, были людьми неуравновешенными, придерживавшимися крайнихъ политическихъ взглядовъ и склонными къ действiямъ. Они говорили о свободѣ и правде, но иногда ихъ речь переходила въ страсть и возбуждение, и тогда хозяинъ дома, хотя и казалсяъ спокойнымъ и даже безразличнымъ, внималъ имъ съ особеннымъ интересомъ и беспокойствомъ. В нѣкоторыхъ случаяхъ онъ даже вмешивался, мирилъ спорщиковъ и пытался направить ихъ энергію въ мирное русло.
Прошло некое время, и в городѣ начали происходить события, которые и назовут скорбные дни: появились люди, задумавшіе что-то подъ видомъ борьбы за общественное благо, но истинно дерзнувшіе къ разрушенію устоевъ и порядковъ; шепотъ и слухи, затемъ более громкие разговоры, а потомъ — дела, тягчайшие для здешнихъ жителей. Эти перемены захватили и домъ нашего гражданина; прежняя спокойная и почти уютная жизнь была нарушена, и все стали ощущать приближение невидимой бури.
Хозяинъ, который, казалось бы, долженъ былъ оставаться в стороне, оказался втянутымъ въ этотъ водоворотъ; онъ предпочёлъ не смотретьъ на явные признаки надвигающейся бури, но чем дальше, тем более онъ чувствовалъ, что бездействіе его можетъ привести къ худшему, и это чувство тревожной ответственности не давало ему покоя. Такъ началась та длинная и страшная череда событийъ, коия и составитъ собою содержание романа сего.