Мне всегда казалось, что я сплю и вижу какой‑то странный сон. Я был такой одинокий человек, что всякая встреча с человеком, каким бы он ни был, делалась для меня радостью и праздником. Я жил в Петербурге, один, ни с кем не имел близкого знакомства и, по собственному выражению, был прежде всего человеком мечтательным.
Я мало думал о себе, я любил мечтать; я любил людей, мечтая об соединении с ними, — но это соединение оставалось только в моём сердце, и в жизни я всегда чувствовал свою одинокость. Я ходил по улицам, ночевал на скамейках у фонарей, смотрел на прохожих, — и все они казались мне какими‑то далёкими образами.
В ту пору я особенно любил бродить по набережным и по мостам. Петербург для меня был городом несбывшихся надежд и томительных ожиданий. Особенно чаровали меня ночи; в белые ночи мне казалось, что весь город — как бы полон таинственной жизни и что люди сами не знают, что творится в их сердцах.
Однажды вечером, возвращаясь по набережной Фонтанки, я увидел человека, сидевшего на скамье и обратившего на меня внимание. Он встал, подал мне руку и, услышав от меня несколько обрывочных слов, сел со мною возле фонаря. Его лицо было какое‑то печальное, но добродушное; он говорил мало и слушал охотно.
Мы заговорили о Петербурге, о жизни, о случайных встречах. Он говорил тихо, задумчиво; в его голосе слышалась какая‑то молодая страсть, но вместе с тем и печаль. Мне понравилась его простота и искренность; мы расстались, договорившись встретиться на той же скамье на другой день.
На следующий вечер я пришёл раньше назначенного часа и увидел ту же фигуру, уже сидящую у фонаря. Мы снова разговорились; разговор наш был долгий и открытый. Он рассказывал мне о себе: о своей сиротливой судьбе, о том, как он бродит по городу и зачем‑то ищет людей, — но каждая его мысль возвращалась к какой‑то мечте, к представлению о встрече, которая изменила бы его жизнь.
Он говорил о женщине, которую видел однажды в сумерках, — о том, как она проходила мимо, не зная, что оставила в его душе глубокий след. Он не мог её забыть; он называл её образом своей чистой мечты. Я слушал с трепетом; в его рассказе было что‑то настолько искреннее, что я сам почти поверил в существование той незнакомки.
Так прошли четыре ночи наших бесед. Каждую ночь он открывал мне что‑то новое из своей души, и я отвечал ему тем же. Между тем город оставался тем же самым, и белые ночи показывались нам в своей чарующей безмолвной красоте. Наша дружба крепла, и в последний из этих вечеров он повёл меня к мосту, где сказал: «Завтра я выведу вас к той самой двери, о которой я мечтал».
На следующих рассветных сумерках он действительно привёл меня к скромной лестнице, возле которой стояла тонкая фигура женщины. Я узнал в ней ту самую незнакомку; её глаза были полны тревоги и тайны, и когда она взглянула на нас, мне показалось, что весь мир замер. Так кончилась наша короткая и чудесная история, полная надежд, разочарований и тихой, нежной печали.