Милый друг! не сошлись ли ты и я быть знакомы? Я могу так говорить и буду говорить. Мог бы, может быть, иначе начать; но лучше так. Надо прежде сказать, как это началось, — потому что главная интрига жизни моей и всех происшествий, которые с нею связаны, — есть интрига времени, а не человека. История моя, несмотря на то что кажется крайне наружною, однако только косвенно и формы приобрела наружности; существенное же во всей моей жизни скрыто громаднее и глубже и не поддаётся мелкому разсуждению. Однако я говорю о наружности, и потому, читатель, будь снисходителен к тому, что привожу, по внешности, мелкие примечания и подробности; они нужны для понятия многого, что вам будет, может быть, казаться непонятным.
Жил я тогда в одноѳ доме с людьми, у которых я числился как нечто вроде придворного человека при фамильной посуде; у них же были и всякие другие сердечные свойства. Дом сей, симпатический по-своему, состоял из семьи генерала, дамы его, дочери её и некоего немца, родственника, названного старшим тёзкою — и наконец меня; сударь генерал жил на большом положении, с душою, смилостивленной над теми, которые служат, и вместе с тем с чувством собственной значительности; дама — его жена — состояла во внутреннем распоряжении всех малых дел семейства, исполненная пристрастия к домовой экономии; дочь — молодая особа лет двадцати пяти, с янтарными глазами, — была чрезвычайно горда, хотя и миловидна; немец же был человеком сухим, расчётливым и хитроватым, но казавшимся вполне порядочным человеком. Я был воспитатель их, заведовавший и домашними уроками, и способный — только по своей задушевной простоте — доверить им всю мою честь и совесть и сама причастность к такому дому всегда казалась мне счастливой.
Ездили мы тогда в одно небольшое немецкое курортное местечко, в то, где были роскошные и притом вежливые гости; курорт был в то время богато устроен: там были балет и шахматный клуб, и игровая комната, и театр, при котором служил замечательный оркестр. Все это служило к общественной и частной жизни нашего дома. Я жил в постоянном напряжении: между мною и хозяйкою дома происходили какие-то странные, тайные, почти бесмысленные разговоры; они возбуждали во мне какое-то отчаявшееся и смешанное чувство. Говорили обо мне и много, и мало: сначала потому, что я был воспитателем и потому, что между мною и госпожой генерализою были отношения, не вполне объяснимые и не вполне приличные; потом — потому, что я был склонен к азартным играм и потому, что у меня был младший брат, которого я любил сильно и до некоторой степени по-идиотски.
Однажды я был приглашён в гости к даме, в которой любил я находиться потому, что она со мною иронизировала и ласкала меня исподтишка: ту предпочитала она меня и резвила перед самим папой. Мы сидели в гостиной, и в тот вечер в доме было много людей; разговор шёл о пустяках, о путешествиях и о воспоминаниях, и вдруг к нам вошёл какой-то человек — шумный, важный, толстый и с человекомо-обличным лицом, — которого назвали графом. Граф, не знавший нас прежде, начал сразу говорить нам о столе и о рулетке; он оказался игроком без всякого стеснения и без всякого сожаления, и его слово заразило некоторых из присутствующих.
Почти тотчас я увидел, как в миссах наших, в госпоже хозяйке и особенно в дочери, начало появляться то странное беспокойство и влечение к игре, которое до тех пор казалось чуждою им страстью. Нечто притягательное в голосе и в жесте графа действовало на них; они слушали его рассказы о ветре, о проигрышах, о случайности, о крупье и о тех минутах, когда удача улыбается, с волнующим вниманием. В то же самое время я, сам будучи склонен к играм, чувствовал вдруг в груди своем какое-то новое, леденящее и дурное возбуждение, которое я не в силах был охарактеризовать иначе, как надвигающееся и неизбежное.
Так началось наше знакомство с казино и с её притоном в том городе. В ту ночь я, колеблясь, пошёл туда с некоторыми покровительственными намерениями, — будто бы по долгу службы, — но уже один раз побывав там, я был как бы проникнут магией места. Люди там были разных пород: одни были богаты, но скупы и честолюбивы; другие — бедны и как бы обречены на ту же судьбу; третьи — бесстыдные и весёлые, и их смех казался тяжким и раздавленным. Вокруг стола я видел отраженье лиц и улыбок, и в ту минуту мне представилось, что судьба каждого человека там как бы заключена в одном броске и в одном взгляде дилера.
Первые деньги, которые я проиграл, не были велики; однако после первой победы, более неожиданной, чем ценимой, я снова и снова возвращался за стол. Внутренняя потребность, которая становилась сильнее с каждым днём, казалась мне позывом не к богатству, а к некоему возбуждению духа; я жаждал снова испытать ту минуту, когда сердце бьётся, когда руки дрожат, когда кажется, что всё решено на один короткий миг. Величайшее бедствие состояло в том, что при каждом выигрыше я терял вкус к жизни вне игры; всё остальное казалось мне покинутым, бледным и ненужным.