— Я знаю, — сказал он, замечая, что я удивлён, — знаю, что вы будете поражены тем, что я вам скажу. Но правды скрывать нельзя. Я теперь скажу вам правду, и если бы вы могли мне поверить!.. Но вам, видно, трудно будет в это поверить. — Он опустил глаза и замолк на минуту. — Вы, вероятно, догадываетесь, что все наши отношения с Наташей — и до и после того случая с Мальчиком — имеют свою историю. Я знал и до того, что она горько страдает; я видел, как она меня выносит; видел, как она любит; видел, как она стыдится этого своего чувства; но я не знал тогда того страшного, что увидел после; я не знал тогда, в какой степени она сама мучительна для себя и других.
Я жил с ней, я был рядом с ней, но всё это было для меня неясною, тёмною стороной её натуры. Я увидел эту её сторону лишь после того ужасного происшествия, когда весь её мир рухнул, и когда она осталась одна, уязвлённая, униженная в глазах всех, не только людей, но и самой себя. Тогда я, может быть слишком горячо, решил помочь ей; но помощь моя была бесполезна; я не знал самого главного: я не знал, чего она ждёт от жизни, чего она хочет, что для неё счастье и живо ли ещё в ней то, чем можно было бы жить.
Она была материально беззащитна, бедна, но это ещё не самое страшное; страшнее было то, что она, казалось, не имела представления о том, как себя спасти; она мучилась стыдом, и это стыд, как острый нож, лишал её воли. Принцип её чувств — гордость обиженной женщины — казался ей чем-то святынею; и эта гордость, вместо того чтобы вести её к самоуважению и достоинству, вела её к отчаянию и губила всё, что было в ней светлого.
Я любил её, как человек любит кого-то недостойного участи, и в этом была часть моей вины. Любовь моя давала мне право на то, чтобы действовать, и я действовал. Я говорил ей: «Наташа, слушай меня, не стыдись меня, не унижайся предо мной, не терпи этого бесчеловечного отношения людей; дай мне вступиться за тебя, дай мне защитить тебя». Она смеялась мне в лицо и плакала. Она слушала меня, но мне казалось, что слова мои пробегают по её душе, как по стеклу, не оставляя следа.
Я видел её слёзы, видел, как она порой сжимает руки, как горят её глаза, когда она слушает рассказ о какой-нибудь несправедливости, и я понимал, что внутри неё кипит целый мир боли и страданий. Но она не хотела открыться. Она боялась, что её слабость покажется кому-нибудь. Она была страшно обижена, и в этой обиде скрывалась гордость её раненной души.
Я думал тогда, что смогу помочь ей силою своего расположения, что одной моей верной дружбы будет достаточно, чтобы её спасти. Но всё это было тщетно. Она, кажется, была с самого начала обречена на страдание. Я не хочу говорить сейчас о причинах; причины эти сложны и тонки, и я не уверен даже, что я могу их правильно объяснить. Но одно я знаю: люди, которые душой ближе ко мне, видели, как она страдает, и не могли ничем помочь ей.
Когда наступил тот ужасный час, о котором вы, может быть, слышали, — когда случилось неприятное происшествие с Мальчиком, — тогда всё стало ясно: это было поражение не только тела и чести, но поражение всей её жизни, всей её надежды. Она тогда упала; и не было никакой опоры, не было того, что могло бы удержать её. Если бы я тогда мог одним словом сказать ей: «Доверься мне», и она отдала бы себя, может быть, всё было бы иначе. Но ей было нельзя довериться; ей нельзя было верить никому.
Я видел, как та бедная девочка, молодая ещё, тщетно искала у людей сострадания; я видел, как её отвергали, как к ней относились с подозрением и насмешкою; и это было самое ужасное зрелище: не её собственное горе, а то, что люди, вместо того чтобы помочь, ещё больше глубили её страдания своим равнодушием и жестокостью. Я тогда решился сказать ей то, что думал, и сказал. Но слова мои оказались бессильны; я не мог отнять у неё того горького стыда, который сидел в ней и делал её мрачной и отчаянной.
Прошло немного времени — и я увидел, как она изменилась: то, что казалось мне прежде непоколебимым, распалось; её лицо стало бледным, глаза потухли; в её походке появилась какая-то замкнутость, как у человека, который несёт тяжкий груз. Я пытался содействовать ей всем, что было в моих силах; но моя помощь была ничтожна перед теми силами, которые разрушали её душу. Единственное, что я могу сказать — я был рядом с ней и делал всё, что мог; но этого было недостаточно.