И вдруг, в один из тех странных, роковых дней, когда всё в мире как будто противится и все человеческие дела идут к какому-то решительному концу, — я жил тогда в Мюнхене, — в одном из наиболее людных и злобных кварталов города начались какие-то шумные и необыкновенные приготовленья.
Толпы народа стекались к портику большого собора, где давно уже вела свой образ жизни какая‑то старинная кладовая реликвий и где любили собираться богомольцы да простые прохожие; слышался гул голосов, жалобные мольбы и время от времени прохаживался по площади людей стройный отряд рыцарей в черных плащах.
В часы людные, в дни праздные собираются люди в храме; но теперь толпа была иная: не в храм шла она, а каменные ступени собора были заняты офицерами и посадскими мужами, и в тот же поздний час, как я увидел, народ разглядывал не святую икону, а идол страха — человека, которого называли Большим Инквизитором.
Он был стар, очень стар; борода его была бела, как снег, и взгляд его не выражал ни жестокости, ни распущенности, а был тих и суров, — казалось, что печаль и презренье слились в нём воедино. Говорили, что он был много слышал и много видел; люди шептали, что он владел искусством повелевать, не нуждаясь в словах; все уважали его потому, что страх уважения всегда крепче словесного повеления.
И вот в ту пору явился в город человек, странник, худой, загорелый, без притязаний и без внешних отличий; он ходил бос, говорил неправильно и бедно, но в речах его было что-то такое, чего никто не мог объяснить: он говорил вещи простые, а в них была великая власть истины.
Люди сходились к нему, как к свету; бедные, больные, усталые — все стекались и с ним одними лишь словами находили то утешенье, которого не давала ни религия, ни закон. Но это не была власть закона и не была власть насилия; это была власть нравственного превосходства, и потому она пугала сильных.
Большой Инквизитор, почуяв опасность, видел в страннике затмение своей власти: народ слушал другого, и сердце народа обращалось к нему. Инквизитор не мог вынести того, что у него отнимают покорность; он собрал своих приспешников и пошел в дом странника. Они схватили его и привели в собор, где ночью, в горнем мраке, решили суд над ним.
Странник молчал; он не возражал, и в молчаньи его было всё то, что иные бы с гордостью произносили. Он лишь смотрел с любовью на старца, который возлежал в кресле судьи, и, казалось, он видел в нём не врага, а потерянного брата. Тогда Инквизитор стал судить святого не как преступника, но как врага истины; толпа смотрела, и многие плакали.
Старик говорил о свободе, о законе, о власти, о чём угодно, но в его словах слышался лишь один мотив: человек не вынесет свободы; человек хочет быть управляем, ибо он слаб и ищет покоя. Он требовал, чтобы народ претерпел ради спокойствия великое притворство, чтобы был установлен порядок, при котором истина не смущала бы людей.
„Ты пришёл, говорит старик, не для того, чтобы дать людям покой; ты пришёл для того, чтобы будить их совесть. А совесть — это тяжкий грех для мира, — говорил он, — ведь совесть разрушает порядок. Мы должны спасти человечество, не давая ему мучиться свободою“; и тогда он изложил свой страшный план: заменить свободу управлением, объяснить людям, что лучше служить злу, но быть сытым и спокойным, чем жить в мучительной свободе.
Странник слушал слова старца и отвечал им лишь улыбкой. Он взял старика за руку и положил её себе на плечо; но это умиление всего более раздражало Инквизитора, и он воскликнул, что человек не должен любить ибо любящий беспечен и слаб. Тогда странник, смиренно, без гордости, поцеловал старца в усталые губы, и это был поцелуй прощенья.
Поцелуй тот разлетелся как молния: толпа вскрикнула, и в старце что‑то сломалось; он обвил лицо руками и тихо заплакал. Люди увидели в его слезах силу смирения и вздрогнули: действительно ли была любовь? Был ли тот поцелуй проявлением власти, или власти поддалась любовь?
Наконец они вывели странника и бросили его в темницу; но в ту же ночь он исчез. Говорили разные вещи: будто за ним пришёл кто‑то невидимый, будто он ушёл сам. И осталась же в сердцах людей тайна: был ли тот поцелуй победой, или поражением. Многие считали, что это был поцелуй правды; другие же думали, что это был ложный поцелуй, усыпляющий совесть.
Так кончилась та история, и часто я думаю о ней, когда вижу, как люди любят порядок больше правды и как сильные, подобно Инквизитору, боятся свободы, ибо свобода требует от человека бесконечной ответственности и терзаний.