На следующее утро, около половины десятого, Родион Раскольников отправился в ближайшую к его бедной съемной комнате лавку за покупками; это была маленькая лавка в доме, где он жил; он заранее составил себе список нужных вещей. Прежде чем выйти, он остановился у зеркала, как будто хотел собрать в себе дух и уверенность, поправил шапку и плащ и, чувствуя какую-то неловкость и напряжение, вышел на лестницу. В коридоре было пусто; по ступеням слышался легкий шум у входной двери, где торговцы развозили товар.
Он направился по Никитскому переулку; улица была узка и грязна, кое-где лежал мокрый снег и лужи. Проходя мимо лавочек и мастерских, он невольно слушал голоса, смех и разговоры, и, хоть хотел держаться как можно сдержаннее, чувствовал, что сердце его чаще стало биться. Он думал о вчерашнем разговоре с полицейским стражником и о тех словах, которые слышал о старухе-ростовщице; мысли его блуждали между реальностью и каким-то неясным предчувствием.
Когда он вошел в лавку, продавщица, молодая женщина с бледным лицом, приветливо улыбнулась и спросила, «что привезти?». Раскольников быстро перечислил покупки: хлеба, масла, соли, немного мяса и табак. Во время разговора он заметил отверстие в стене лавки, через которое кто-то мог слышать; это придало ему чувство неудобства, и он говорил короче, торопливее, стараясь не задерживаться.
Вернувшись с покупками, он вышел на свет и по привычке огляделся вокруг, как будто боясь, что кто-то следит за ним. На углу улицы стоял старый мужик-сторож, который взглянул на него с любопытством; Раскольников смог только пройти мимо, глотнув воздух и ускорив шаг. Его мысли снова вернулись к тому месту, где жила старуха; он вспомнил ее лицо, манеры, ту странную мелкую старческую хитрость, которой она пользовалась в речи и в глазах.
По дороге он встретил знакомого студента, который шутливо поздоровался и попытался завязать разговор; Раскольников отвечал с отчужденностью, чувствуя какую-то внутреннюю усталость и раздражение от пустых слов и смеха. Разговор был краткий; студент ушёл, а Раскольников остался стоять и долго смотрел вслед, словно ища в нем какого-нибудь смысла. Затем он пошел дальше и, не замечая, как, оказался на Малой Морской улице, у дома, к которому вела его мысль.
Он остановился под оконцем старой каморки, где жила старуха-ростовщица, и долго вслушивался в тихие звуки дома: скрип пола, шаги, тихое щелканье печки. Внезапно он ощутил целую бурю чувств: отвращение к ней и одновременно жалость; что-то вроде презрения смешалось с любовью к человеческой слабости. Он отступил и, не решаясь войти, повернул в соседнюю улицу, чтобы пройти мимо незаметно, но шаги его стали медленнее, и мысль о старухе преследовала его.
Дойдя до угла, он взглянул на небо: оно было серое, низкое, давившее. Люди мелькали вокруг, спешили по своим делам, а он чувствовал себя совершенно одиноким. Ему казалось, что весь город — это сцена, на которой разыгрывается какая-то странная трагедия, и он не знает своей роли. Это ощущение бессмысленности и тяжести толкнуло его думать о крайних решениях, о необходимости какого-то шага, который мог бы положить конец внутреннему смятению.