Всякий раз, когда Иван убирал книгу из-под подушки, — он читал её вслух, — всякий раз он останавливался у «Великого инквизитора» и прочитывал его заново: он никогда этого отрывка не пропускал. Именно он и дал ему всю свою силу и поэзию; он сказал, что в инквизиторе всё — и тон, и образ — принадлежит ему одному; и он сказал это с тем безукоризненно ясным самоуверенным чувством, которое было у него, право, как у историка и поэта. И он начал читать вслух.
Он начал так: "Давным-давно, в одной великой испанской столице, когда как раз инквизиция стояла в своей полном величии, когда телесные муки были признаны святой частью папского служения и когда люди в красных плащах с рогами на шлемах назывались праведными и честными стражами человечества, — случилось такое..."
Однажды в те дни явился в Испанию Христос. И не сдался ли он в руки Христу! — опять сказать мы не можем; и Христос шёл по Испании, неся весть о прощении, любви и молитве; толпы стремились к Нему, как всегда стремятся к чуду; Он творил. Люди плакали и падали к ногам Его; Он был беден и одинок и не имел при себе ни гроша.
И случилось так, что люди привели Его в Королевский город, в котором Великий Инквизитор сидел в красной мантии. Люди повели Его; толпы восклицали и требовали чуда; и как он вошёл в город, многие последовали за Ним. Он вошёл в церковь и стал проповедовать; толпа плакала, слушая Его; и тогда Великий Инквизитор велел схватить Его и привести к себе.
Инквизитор долго смотрел на Него с укором и с презрением, но голос его был тих и спокойен. "Зачем Ты пришёл сюда? — спросил он. — Ты знаешь, что Ты сделал людям добро, — но неужели Ты не знаешь, что добро, которое Ты предлагаешь, есть бремя? Ты предлагаешь свободу, а людям нужна пища, хлеб и порядок. Ты пришёл искушать нас?"
Тут Христос ни словом не защищался; Он молча смотрел на Инквизитора, и в молчании том было столько сострадания, что Инквизитор, казалось, смягчался. Но он всё же сказал: "Мы знаем, что Ты дал людям свободу, — свободу не выбора между добром и злом, а свободу внутреннего голоса. Но люди недостойны этой свободы; они устают от неё; для них свобода — тяжкий крест. Мы же, церковь, приняли на себя тяжесть их грехов; мы продали им хлеб в обмен на их спокойствие; мы взяли на себя право управлять их волями, ибо это было нужно им для жизни".
Он говорил о том, как церковь, отрекаясь от Христа, взяла власть, чтоб утешить человека, дать ему порядок и покой; он говорил о лжи, о том, как иногда ложь и жестокость оправданы любовью к человечеству; как лучше ведёт себя пастырь, если он лишает овцу свободы ради её блага. И всё это Инквизитор говорил не с крамолой, а с величайшей печалью и любовью к людям.
Христос по-прежнему молча слушал и иногда сдвигал губы, как бы улыбаясь. Было это молчание такое, что в нём сконцентрировалось всё ещё сильнее осуждение и вся та ненависть, которой полнился инквизитор. И, наконец, инквизитор подошёл к концу своего монолога. "Мы защищаем людей, — сказал он, — от их собственной свободы. Мы даём им направляющую руку и даём им хлеб; пусть они будут нашими рабами, но они будут сыты и спокойны".
И тогда Инквизитор обвинил Христа в том, что тот отказался от трёх искушений: хлеба, чудес и власти над народами. Он говорил о том, что диавол предлагал Христу хлеб, чудо и власть, и что Христос отверг эти дары, избрав свободу и веру. Инквизитор говорил, что это было ошибкой, ибо людям нужно не вера в абстрактную свободу, а гарантия хлеба и порядка; им нужны чудеса, которые утвердят веру, и диктат, чтобы свести к нулю страх и сомнение.
Он говорил, что церковь исправит то, что Христос оставил неокончательным: церковь примет на себя власть, заменит свободу принуждением, сделает чудо естественным и даст людям хлеб. Она будет великой шайкой, которая принесёт покой и спасение, пусть и ценой совести.
Когда Инквизитор кончил, он подошёл к Христу, низко склонился и, покрыв чёрной перчаткой лицо, поцеловал Его в губы. Это был поцелуй, полный презрения и любви; и Христос, как прежде, молча ответил на этот поцелуй, и на следующий день Его выпустили. Люди не поняли, что произошло внутри — только Инквизитор знал, что он сделал.