Почти весь первый день я ничего не мог понять в человеке, которого не видел до сего времени; он писал и говорил не по-русски, а по какому-то суржиковому языку, в котором было смешано всё: и французский, и немецкий, и русская разговорная речь. Вся его речь была каким-то странным, нестройным потоком; то он начинал смеяться, то вдруг, не кончив начатой мысли, начинал плакать, и от того эти внешние перемены, казалось, уже должны были показать, что в душе его что-то разрывается и мучится.
Он был маленького роста, с очень мягким лицом, как у ребёнка; глаза у него были необыкновенные — большие, голубые, с каким-то сумрачным светом; брови тонкие, переходящие почти в прозрачность; волосы светлые, редкие; фигура тонкая, но хорошо сложенная. В одежде он был очень прост — тёмный сюртук, без особенной чистоты и аккуратности; но в манере держаться было что-то необыкновеннейшее — полное отсутствие гордости и вместе с тем какая-то благородная открытость.
Когда я подошёл к нему поближе, он протянул мне руку, и её прикосновение показалось мне странно приятным: она была как бы прохладная и тихая, и в ней не было никакой робости; он улыбнулся мне с такой непосредственностью, что я даже смутился. Впрочем, он говорил мало; казалось, что слова давались ему с трудом, и он больше слушал, чем говорил. Но в слушании его было что-то глубоко внимательное, так что каждый мог бы почувствовать себя им особенным и важным.
Мы говорили о несчастиях; он очень просто и очень искренно рассказывал мне о своём прошлом: как он жил в ссылке, как лечился за границей, как ему казалось, что он — какой-то сумасшедший, и как вдруг, будто по внутреннему велению, он решил вернуться в Россию. В этих рассказах он не старался ничего приукрасить; напротив, он всегда подчёркивал свою незначительность и бессилие перед жизнью.
Я заметил, что, когда речь заходила о людях, особенно о молодых девушках, его лицо изменялось; в нём появлялось нечто похожее на благоговение. Он говорил о них не как о точильщиках собственной гордыни, а как о чем-то чистом и святом; и в этой облике его души была какая-то мраморная простота, почти религиозная.
Впрочем, он не был отталкивающе религиозен: в его взгляде и в его движениях не было ни капли фанатизма; всё было так мягко и спокойно, что невольно убеждаешься, что перед тобой человек, прошедший через какие-то страдания и вышедший из них с каким-то необыкновенным умением терпеть и любить.
Мне казалось порою, что он не понимал многих событий и мелких страстей, которыми живёт общество; но в то же время он понимал глубоко и ясно те основные страдания, которые связаны с человеческим существом: одиночество, унижение, беспомощность перед судьбой. В глазах его был какой-то свет сострадания, который умел утешать и смягчать, но не по-учительски, а как равный к равному.
Когда я сказал ему, что я люблю людей порою слишком резко и цинично — он посмотрел на меня с удивлённой добротой и будто хотел сказать: "Не бойся; я тебя понимаю". Это краткое, непроизнесённое единение солнцевиделось в нём очень часто; он умел понимать людей так просто и сразу, что это удивляло и растрогало.
В разговоре открывались некоторые черты его прошлого: он говорил о своём дворянском происхождении, о том, как мать его умерла, оставив его сиротой, о том, как он почти ничего не знал о светской жизни, но много читал и размышлял. Всё это было сказано не в духе самохвальства, а с какой-то детской простотой.
Его манера изъясняться была полна образов, иногда неясных, но всегда ласковых; он часто перескакивал с одной мысли на другую, и в этом перескакивании было что-то похожее на непроизвольный поток души. Порою такие переходы были неожиданны и странны, и я думал: откуда этот человек берёт в себе ироничную и вместе с тем нежную силу?
Наконец он рассказал мне о своей мечте: жить тихо, помогая людям и стараясь не причинять никому зла. Он говорил об этом так просто, без гордости, что я почувствовал в душе растерянную надежду — не знаю, на что именно — но казалось, что такой человек действительно может быть светлым началом для многих.
Я не мог, однако, не заметить в нём и слабых сторон: он был излишне доверчив, иногда над ним смеялись бы из-за его простодушия; но вместе с тем в этой простоте было что-то настолько искреннее и сильное, что она внушала уважение и симпатию даже к тем, кто привык смотреть на мир холодно и рассудочно.